В нашей семье хранятся вырезки из тюменских газет, в них опубликованы воспоминания Владимира Ободовского – отца моего мужа
Владимир Иванович родился в 1932 году в селе Соболевка Винницкой области. Война пришла в его дом в июле 1941-го.
До ноября 1944 года местность, где он жил, находилась под оккупацией немецко-фашистских войск. Родные знали об этих событиях по обрывочным рассказам Владимира Ивановича. И лишь после публикации его воспоминаний по-настоящему осознали, через что пришлось пройти девятилетнему мальчику.
СТРАХ И УНИЖЕНИЕ
На второй день после отступления Красной армии к нам с мамой, Устиньей Ивановной, из соседней деревни переехала тетя Стася. Ее муж, как и мой отец, ушел к партизанам.
Штаб захватчиков разместился в совхозе. Офицеры с адъютантами заняли дома сельчан, выгнав их на улицу. Среди военных были в основном эсэсовцы – высокомерные и злые. В нашем доме тоже были непрошеные гости, нам с мамой и тетей они разрешили жить на кухне. Мама готовила еду для всех. На окраине села возвели укрепления, танки и пушки прятали в сараях, а стволы орудий торчали сквозь стены. Лошадей держали прямо в сенях.
Оккупанты с первых дней начали грабить население: отнимали скот, птицу, продукты. У нас забрали все, даже выделанные кроличьи шкурки – солдаты заправляли их в сапоги…
ГОЛОД И ЖЕСТОКОСТЬ
Чувство голода было постоянным. Мы, дети, видели, как немцы ели консервы, тушенку, сливочное масло, конфеты – и нам так хотелось попробовать эту еду. Мама предупреждала меня: «Вовочка, они могут убить лишь за то, что ты притронулся к их столу – даже не смотри в их сторону!» Но разве можно остановить голодного ребенка? В один из дней я не удержался: когда офицеров не было, зашел в комнату и взял со стола кусочек шоколада и кружок колбасы. В это время в комнате появился немец – будто специально ждал момента: орал, его глаза были злыми, как у цепного пса. Схватив меня за ухо, поволок на улицу, там пнул и швырнул на пол – я почувствовал, как по шее и из носа течет что-то теплое. Сильно болело ухо – оно было порвано.
Я забился под печь, зажал рану тряпкой, плакал и боялся, что меня найдут и убьют. Мама пришла вечером и отвела меня в медпункт, где рану обработали, надорванную кожу пришили. Отметина тех лет – оттопыренное ухо – осталось таким на всю жизнь. Мама хоть и жалела меня, успокаивала, но все же крепко отругала.
ПОМОЩЬ ПАРТИЗАНАМ
Заканчивалось лето 1943 года. Однажды утром меня разбудили приглушенные голоса: мама с кем-то разговаривала.
– Ваня, он еще совсем маленький. Немцы свирепствуют – поймают Вовочку, не посмотрят, что ребенок – убьют! – с тревогой говорила она.
Я слез с печи. Рядом с мамой сидел отец. Он обнял меня и сказал:
– Володя, пойдем со мной в лес, я покажу, где мы живем.
Шли долго, когда оказались в чаще, сели на пеньки, папа начал разговор:
– Сынок, мы, партизаны, ведем очень ответственную работу – борьбу с врагами-фашистами. Нам нужна твоя помощь. Ты еще маленький, и тебе может быть страшно. Но помни, ты – сын коммуниста, поэтому с заданием справишься, я уверен!
Я должен был передавать в отряд сведения о количестве и расположении немцев, их техники. Записывать ничего было нельзя, только запоминать. Летом и осенью я таким образом «ходил за грибами», а зимой на соседской лошади, запряженной в сани, «ездил за хворостом». Информацию собирать помогала сельская учительница Татьяна Витальевна. Каждую неделю я передавал партизанам данные. Моя работа приносила пользу, поэтому командир отряда лично выразил мне благодарность.
Я заметил, что после моих посещений расположения ночью или на следующий день наши самолеты бомбили железнодорожную станцию – так был разгромлен состав с новенькими «Тиграми». После этого немцы начали устраивать засады.
До зимы я отработал без приключений. Немцы догадывались, что кто-то из сельчан передает партизанам информацию. Они усилили патрули. Несколько раз меня на выезде из леса обыскивали, однажды забрали в управу, где продержали всю ночь. Лес постоянно прочесывали. Партизаны ушли дальше от села. Теперь сведения им передавал сын учительницы Виктор.
Перед войной парень работал на колхозном поле, где молотилкой ему покалечило руку. Он стал пасти деревенских коров, которые часто забредали в лес, и пастуху приходилось выгонять их оттуда. Под этим предлогом он и вел работу. Немцы его выследили и схватили, привезли в сельскую управу, долго допрашивали. Утром на центральную площадь согнали всех жителей. Здесь был глубокий колодец, к нему подвели парня, связали, на шею прицепили минометный снаряд и бросили вниз головой в воду. Мать Вити кричала до хрипоты, а потом потеряла сознание. Люди в толпе рыдали. Переводчик громким голосом отчеканил:
– Мы уничтожим всех, кто помогает партизанам!
ПОД БОМБЕЖКАМИ
Когда начинался налет, мы с тетей прятались на окраине села, а мама всегда оставалась в доме, говоря: «Пусть меня убьют, но из дому я и шагу не сделаю».
Если убежать не успевали, все просто падали на землю возле хаты. Я закрывал голову руками, думая, что это убережет меня от пуль и осколков. Тетя Стася говорила, что нужно молиться, чтобы остаться в живых.
Оккупанты еще больше усилили охрану леса со стороны села. До нас дошли слухи, что Красная армия наступает, захватчикам приходится оставлять территории: они сжигают деревни и села, а людей угоняют в Умань – там находился лагерь для пленных. Это была огромная яма, по краям обнесенная колючей проволокой; только для детей был небольшой барак. Весь домашний скот и ценные вещи увозили в Германию…
ДОРОГА В НЕИЗВЕСТНОСТЬ
В один из мартовских дней, когда днем снег уже вовсю таял, а ночью подмораживало, немцы согнали жителей в амбары, конюшню и коровник. Двери закрыли, снаружи поставили часовых. Тех, кто не мог идти – стариков и больных, – расстреливали прямо в домах. Ни еды, ни воды, ни вещей взять с собой не дали.
Мы сидели взаперти несколько часов. Пронеслась молва, что нас сожгут живьем. Люди рыдали, молились. Под вечер всех выгнали на площадь, построили в колонну и погнали на запад. Поток изможденных, еле держащихся на ногах женщин, детей и стариков сопровождали немцы на лошадях с автоматами на изготовку. В воздухе стоял гул от плача и стонов.
Взрослые быстро сориентировались: дорога, по которой мы шли, вела на Умань. Значит, слухи подтвердились. Люди двигались медленно. Ноги вязли в черноземе, смешанном с талым снегом. Тетя была на последнем месяце беременности – она постоянно падала, поэтому была грязная и мокрая. Мама ее придерживала, а я цеплялся за ее пальто с другой стороны. Мои ноги в намокших тяжелых кованых отцовских сапогах были сбиты. Я плакал от боли, жаловался маме. Она уговаривала меня: «Вовочка, если мы остановимся – нас не пощадят. Слышишь выстрелы? Это пристреливают тех, кто упал».
К вечеру из колонны стали убегать те, кто помоложе. Немцы стреляли по ним из автоматов. Обочины дороги были усеяны телами – они так и остались лежать в грязи. Наконец добрались до какой-то деревни, был вечер, поэтому остановились на привал. Конвоиры ненадолго отлучились. Мы, пользуясь случаем, решили бежать. Добрались до хлева, но хозяйка хаты попросила нас уйти: «Утром солдаты будут устраивать облавы во всех домах, тогда не поздоровится ни беглецам, ни приютившим их людям».
Втроем мы вышли в поле. У тети начались схватки, она родила ребенка прямо на снегу. Мама завернула малыша в платок и кофту, и мы пошли дальше…
ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Когда наступил мир, Владимир окончил школу, ремесленное училище, работал, учился в московском техникуме трудовых резервов, в Уральском политехническом университете, потом вернулся на малую родину, завел семью. Его отец пропал без вести. Мама, Устинья Ивановна, дожила до середины восьмидесятых, успела понянчить внуков. В 1970 году Владимир Ободовский с женой и ребенком уехал на Север. Работал в Нижневартовске, Ноябрьске, Надыме, на Ямбурге. Выйдя на пенсию, обосновался в Тюмени, там принимал активное участие в деятельности совета ветеранов Калининского района: посещал встречи с молодежью и подростками. В 2010-м он написал несколько статей с детскими воспоминаниями. Его не стало в 2016 году. Наш долг – хранить его воспоминания и передавать их из поколения в поколение.
Фото из семейного архива Ободовских
